Алиска только хмыкала, но целовать и обнимать себя все же позволяла.

Но к Ванькиному творчеству она относилась утилитарно. Как к некоему чудачеству, на котором в настоящий момент можно было заработать.

Тем более что Лева Брюшной, Ванькин «продюсер» от питерской братвы, выжимал из издательства максимальные проценты авторского «рояля», и Ларину за его сериалы «Золото наших цепей» и «Цена вопроса» платили очень даже неплохо, неплохо не только по питерским меркам, но и по московским.

А пока деньги были – жить с Ванькой было можно.

Можно было даже и побыть его Ю-Эф-Оу и «мисс-инспирацией», как он ее называл.

Правда, когда Ванька показал ей фотографию Йоко Оно, сказав, что для него, она, Алиска, как Йоко для Джона, Алиска обиделась.

Ни фига себе! Она для него, как та узкоглазая старая кляча с отвислыми титьками?

Алиска взбрыкнула и две ночи не подпускала Ваньку к себе. Покуда тот не исправился и не подлизался, написав ей этакий полусонет, типа того, что гусарские корнеты в прошлом веке писали в альбомы жеманным красавицам.

Но Алиске не достало образования зацепить, что сонет получился недоделанным. Стихи ей польстили, и она несколько раз потом читала их по телефону своим подружкам, только слегка сбиваясь в английском четверостишье…

Алиска была его музой.

Он даже ввел в свой новый роман в качестве архиположительного персонажа девушку по имени Алла.