Скрипка была хорошая — не Страдивари, конечно, но и не одна из тех сырых досок, которые производит отечественная промышленность, — так что не могло быть и речи о том, чтобы играть на ней под дождем. Она все же попыталась засвистеть, но вместо свиста с губ сорвалось только смешное и неуместное шипение, и тогда она стала напевать про красоток кабаре, невольно отождествляя себя с одной из этих разбитных и ничего не боящихся девиц. Ей было двадцать шесть лет, и она понимала, что выглядит довольно смешно: этакая Красная Шапочка, бредущая через темный лес и подбадривающая себя песенкой, но смеяться над ней здесь было некому, а с самим собой человек всегда может договориться.
И она договорилась с собой, тем более, что песенка действительно помогла, и через каких-нибудь десять минут впереди уже показалась горевшая, как маяк, рубиновая литера «М» над гостеприимно распахнутым входом в метро, а вокруг зашумел, заполыхал цветным неоном вывесок, замигал огнями светофоров, дохнул в лицо выхлопными газами оживленный проспект. Здесь уже были люди — торопливые, согнутые, прячущиеся под мокрыми зонтами фигуры, так же, как и она, стремившиеся успеть на последний поезд метро, — и последние капли испуга холодными ручейками стекли на мокрый асфальт и исчезли, смешавшись с дождевой водой.
Теперь она позволила себе обернуться на оставшееся позади темное устье улицы. Ей показалось, что она увидела мелькнувшую там темную, смутно знакомую фигуру, но теперь это зрелище оставило ее вполне равнодушной; это был просто прохожий, не имевший к ней ни малейшего отношения и совершенно не виноватый в том, что она вела себя, как испуганный ребенок.