- Так это же он! Уподобиться хочешь?

- Что, что ты сказала? Повтори!

- Ничего я не сказала, только булгарины и позже были. Гораздо позже, а раз так...

- Увидите, каяться он сейчас будет. Возразить-то нечего. Даже скуч...

- Тихо! - Игорь предостерегающе вскинул руку. - Приходит в себя. По местам, живо! Петя, готовь связь, а вы думайте, прежде чем советовать...

Все тотчас смолкло. Будто и не было суматохи, крика, задиристой перепалки, привычка к самодисциплине мигом взяла свое. Свободно и непринужденно, в то же время подтянуто и достойно в зале сидели... Судьи? Нет. Но и не зрители. И уж, пожалуй, не дети. Исследователи. У всех в ушах снова очутились медитационные фоноклипы, которые позволяли Игорю улавливать мысленные советы, отбирать лучшие, так что мышление становилось коллективным, хотя разговор вел только один. Поспелов невольно залюбовался знакомыми лицами, на которых сейчас так ясно отражалась сосредоточенная работа ума и чувств. Вмешиваться не имело смысла. Какой бы ни была поставленная цель, ребята подготовились серьезно, с той ответственностью и внутренней свободой, без которой не может быть гражданина.

Веки Булгарина меж тем затрепетали. Он исподтишка кинул быстрый, опасливый взгляд. Помертвел на мгновение. Вялая рука сотворила крестное знамение. Лицо его как-то внезапно успокоилось, он тяжело поднялся, старчески прошаркал вперед и выпрямился с кротким достоинством.

- Сидите, если вам трудно, - поспешно сказал Игорь.

- Не слабостью угнетен, - тихо прошелестело над залом. Губы Булгарина горестно дрогнули. - Тем сражен и повержен, что и тут настигла меня клевета...

- Вы хотите сказать, что никогда не писали доносов на Пушкина?

- То не доносы... То крик совести, то служба подданного, ради которой страдал и страдаю. Никем, никем не понят! - Голос Булгарина надрывно возвысился, руки широко и моляще простерлись к залу. - "Тебе, всеблагий, открыты истинные порывы моей души, суди справедливо!