Боря открыл глаза, пошевелил слабенькими членами. На часах пять утра, где-то коровы мумуканьем приветствуют начало нового дня, волки же с довольным урчанием сытых утроб отходят ко сну.

Тело было разжиженным, но нигде не болело, не свербило и никаких напряжений. В голове — чисто и свежо. На такое состояние Боре не хотелось жаловаться, ведь явно полегчало. Как-нибудь все образуется. Работает-таки сцеволин. Да поджарьте Боре сейчас задницу на сковородке, и то он будет радоваться, что до золотой свадьбы заживет. Все, как давно уже не бывало, доставляло удовлетворение: и дополнительные полчаса на храп, и дурацкая книжка про колдунов и «дураконов», и соплевидный фильм о бестолковой коротышке из Мексики. А что приснилась-привиделась чушь про мокруху на даче — разве кому-то от этого стало хуже или грустнее?

Вскоре после несытного, но приятного обеда раздался стук в дверь. Через десять секунд в прихожей толпились приземистые милиционеры в кожаных "полупердунчиках". Недолго потолпившись, визитеры стали быстро расползаться по тщедушным комнаткам малогабаритной квартиры, так что и не уследишь. Наконец выделился главный из них, маленький белесый живчик.

— Догадываешься, Лямин, что у нас в Афгане с такими, как ты, делали?

«Лишь бы не контуженный», — взмолился про себя Боря. Его собственный дядька, контуженный на войне, сильно выпроставшись из окна, плевал в праздничные дни на гуляющую внизу публику. Но однажды, увлекшись этим делом, отправился вслед за своим плевком.

— Догадываюсь, товарищ старший лейтенант. Умного легче легче подстрелить — у него голова большая.

— В этом твой ум проявляется? — непримиримо проявил себя милиционер, швырнув на стол долговую расписку, оставленную Борей у кредитора.

— Одалживать даже Карл Маркс не запрещал. А если Гасан-Мамедов нарисовал свои денежки каким-нибудь неправильным образом, то это ваши внутренние дела.

Малыш-следователь аж взвился.