— Ну зачем же мысленно, — перебил Олаф, Высокопарные излияния Лаверкриста раздражали, но вместе с тем занимали его. Он подошел к бару, открыл.

— Что вы предпочитаете, мистер Лаверкрист?

— Джин, если не возражаете.

Хоть что-то мужское в этом человеке! Даже странно — он должен бы предпочесть какую-нибудь коктейльную бурду… Олаф плеснул в стаканы на два пальца «гордона», добавил горького индийского тоника.

— Прошу.

— Мистер Вестман, когда я впервые шел к вам, у меня не было даже тени надежды. Все кончено, считал я, и хотел лишь успокоить совесть, чтобы знать, что сделано все, не упущен ни малейший шанс, самая ничтожная вероятность. Мир казался мрачным и безнадежным. Потому что из него уходила — навек, а это страшное слово, клянусь, — Дорис. Ее красота. Ее обаяние. Ее талант. Вы даже представить себе не можете, что это такое — талант Дорис Пайк. Ее дар перевоплощения. Дар понимания… Я писал для нее тринадцать лет. Все лучшее, что я сделал, — было для нее. И теряло без нее смысл. Вы не просто вернули мне Дорис, женщину, которую я люблю, вы вернули мне смысл и цель жизни, мистер Вестман! И я хочу выпить за вас, маг и волшебник!

«Ну и ну, — подумал Олаф, — вот это фонтан!» Однако он выпил и, поставив стакан, стал смотреть, как Лаверкрист чуть подрагивающими от волнения руками вставляет зеленый синтетический камешек в гнездо кристаллофона.

— Действуйте, — сказал Олаф Лаверкристу. — А я с вашего позволения покину вас ненадолго.

Сценарист молча кивнул.

Когда сорок минут спустя Олаф вернулся в свой кабинет, Лаверкрист сидел перед кристаллофоном. В руке у него был пустой стакан, а рядом стояла бутылка «гордона», позаимствованная из Олафова бара. Бутылка была уже на треть пустой. «Вот и доверяй этим писателям,» — подумал Олаф, внутренне улыбаясь. Всякую восторженность с Лаверкриста как рукой сняло.