Митяй открыл глаза, вздохнул и огляделся. Время близилось к полудню и солнце припекало не на шутку, но не смотря ни на что никто даже и не собирался выключать тот чёртов гипноизлучатель, который заставлял его видеть окрест радикально изменившийся пейзаж. Прямо перед ним, за рекой Голышкой, до безобразия широкой, пошире даже, чем Пшеха, стоял высоченный лиственный лес. Слева до него доносился шум реки. В паре сотен метров от этого места Голышка впадала в Пшеху, а та своей полноводностью ничем не уступала Кубани в своём среднем течении, хоть корабли по ней пускай.

За спиной Митяя, это он увидел через зеркала заднего вида, расстилалась степь не степь, но нечто вроде этого, только с довольно частыми высокими кустами и деревьями, но самое главное он увидел справа. Там тоже лежала лесостепь и в ней, километрах в двух, он увидел десятка полтора таких здоровенных мамонтов, что даже обомлел. Митяй достал из бардачка полевой бинокль и принялся рассматривать их. Эти косматые зверюги имели в высоту метров под шесть и ему снова сделалось до жути страшно, хотя мамонты вели себя достаточно миролюбиво и лениво обламывали и ели ветки деревьев. Кажется, это были дубы немалого размера. Вверх по течению Голышки, он увидел гигантского оленя, пришедшего на водопой и сразу же узнал в нём Megaloceros giganteus – большерогого оленя, животное также вымершее не менее семи тысяч лет назад, современника страшных махайродов, огромных саблезубых кошек. Вспомнив о них, Митяй громко цыкнул на Крафта:

– Цыть, дубовая голова! Дай мне сначала добраться до оружия, а, уж, потом я тебя выпущу.

Пёс, словно поняв всё, что сказал ему хозяин, моментально успокоился, широко зевнул и, вывалив длинный язык, шумно и часто задышал. Хотя Митяй его и вычёсывал каждый три дня, ему было жарко роскошной, тёплой шубе с длинной шерстью. Ну, а сам он, открыв дверцу, спрыгнул на траву и, сразу же оббежав машину, метнулся к боковой двери высокой металлической будки.