Полковник приволок меня в кабинет для допросов. Никакой особенной надобности в этом я не видел, откуда я сделал для себя вывод, что, вероятно, сам того не желая, я чем-то огорчил этого хорошего человека. Наверное, я был прав, потому что, вместо приветствия, он врезал мне в солнечное сплетение. Подло, во-первых, потому что меня держали, а во-вторых, потому что я вешу вдвое меньше.

Я повис на руках у державшего меня громилы и сосредоточился. Старик утверждал, что любые органы могут подчиняться волевым приказаниям, и методы, которыми он меня в этом убеждал были столь ужасны, что да, действительно, органы подчинились. Я сосредоточился, и меня стошнило на пол прямо под ноги полковнику. Полковник неправильно это истолковал.

— Ты много себе позволяешь, Томми, — сказал он довольно. — Ты считаешь, что я не могу тебя изувечить? Прямо здесь? — Когда он говорил об увечьях, в его голосе явственно проскользнула мечтательная нотка.

Я задумался. Убить он меня не убьет — я ему нужен. Не был бы я ему нужен, не стал бы он со мной возиться. Далее. Искалечить он меня тоже не может, потому что нужен я ему срочно. Иначе он не поехал бы за мной сам сегодня утром, он же видеть меня не может… Что же касается битья — когда Старик учил меня жизни, он обычно использовал черенок от лопаты. И все же — какую линию поведения мне избрать?

— Завтра же поведешь экспедицию, — заявил полковник. В ответ я плюнул ему на ботинки — и промахнулся. Это меня озадачило. В следующую минуту меня опять поставили на ноги и опять стукнули под дых. Я снова разыграл спектакль с потерей дыхания и ползанием по полу.

— Мне, — выдохнул я наконец, — запрещено водить экспедиции.

Это было святой правдой, решением суда меня чуть не упрятали за решетку, и уж конечно, полковник не отстаивал моих интересов.