Он желает того, чего не имеет. Чтобы Лаура была с ним, что он никогда не… Более всего он желает, чтобы он никогда не записывался добровольцем в СпецОп. Подавленный, он инструктирует шлем скормить ему тройной уровень успокоителя с помощью окулярного тумана. Минута сочится с губы времени. Он чувствует, что голова полна сиропа, теплой тины мыслей. У него китайские глаза, он кивает, как желтый цветок на ветерке… Они так близко, что кажется, он может дотянуться и сорвать цветок, поднять его к губам и выпить тайный нектар из садов Аллаха.

20:18

Закаты с перспективы уступа стали красивыми из-за пыльных штормов, бушующих на юге. Необъятные воронки ярко-алого и золотого изрисовали небо, превратив его в развевающийся боевой флаг. Уилсон следил, как цветы покраснели, стали пурпурными в сумерках, и в конце концов пропали в темноте. Он снял шлем, подобрал оружие и пошел по деревне. Узкие каменистые улочки; беленые домики, освещенные керосиновыми лампами; крошечная мечеть с бело-голубым изразцовым куполом. На дальнем конце поселка на каменной полке, с которой тропа вилась вниз к американскому компаунду, три иракских подростка готовились сжечь карикатуру на Джорджа Буша, нарисованного почти в натуральную величину на листе картона и подвешенного на ветке безлиственного дерева. Буш был нарисован с телом танцующей обезьяны. Голова — улыбающаяся фотография из журнала. Ребята одеты в джинсы и майки. Они курили сигареты, и перешучивались, очевидно мотивированные не столько политическими страстями, сколько желанием сотворить пакость. Один подкладывал хворост в небольшой костерок под листом картона. Долговязый черный, держа под мышкой такой же, как у Уилсона, шлем стоял неподалеку и наблюдал.

«Эй, Баксман!» Уилсон обменялся с другом сложным рукопожатием. «Как дела?»

«Контролирую местных повстанцев.» Лицо Бакстера, подсвеченное пламенем, было полированной маской. В глазах мелькали отражения язычков пламени.