Собственно, это была не тюрьма, а просто дом, объявленный ею, и на окне не было решетки. Но внизу ходили часовые, а побег за одну ночь не могла подготовить даже японская резидентура. Долее одной ночи в этой тюрьме не держали — времена не те. Меня пустили к ней только потому, что принимали за представителя Руководства. Надеялись они ублажить таким способом «столичную штучку» или ждали, что я выйду утром с исцарапанной мордой, но неудовлетворенным? Кроме слова «Руководство» в их головах нашлось место для схемы сборки-разборки пулемета «Максим» и винтовок — трехлинейной и Арисака. А в их сердцах была любовь к Мировой Революции, кожанке руководителя, которую каждый из них мечтал надеть, и — райскому видению авторитетно похлопывающему по бедру своего владельца вороненому маузеру. Впрочем, что их критиковать — ни один не вышел живым из кровавой каши, которую они кто заварил, а кто кинулся размешивать. Мы же сравнивали понятие рая в разных системах верований, и это, вместе с шумом волн, сближало нас.
Параша стояла тут же, в углу, и я, как культурный человек, отвернулся. А она нет, хотя заваривать и подавать чай, равно как и писать стихи, умела лучше меня. Культура не внеисторична и не вневременна, просто женщина не поняла, почему я отвернулся, когда увидел ее обнаженной и, быть может, тем самым обидел ее. Этого уже не узнаешь.
Ее сбили утром предшествующего этой ночи дня. Допрос не длился и пяти минут — все было ясно и так, да она и не собиралась отвечать на вопросы недочеловеков. Гам, махра, истерические выкрики, выпученные глаза подражание плакатам — и непременный стук рукояткой нагана по столу. Почему не застрелили сразу — трудно сказать…