Их эпоха создала для слова «застрелить» столько же эвфемизмов, сколько наша — для половых органов. Каждому — свое. В моей эпохе иногда пели их революционные песни, как правило, в пьяном виде… Может быть, они не сразу сообразили, любовнице кого из руководителей предложить ее летную куртку? Может быть, захлопотались со мной — гостя надо было водить и показывать, что почище? Не знаю. Но этим ей подарили еще ночь жизни, а мне — ночную беседу о философии и политике. Ибо что есть религия, кроме философии и политики? Впрочем, она считала иначе. Об этом мы и говорили.

А тут еще соревнование полка по каратэ. Эти мальчишки радостно обучались ему, надеясь превзойти японцев. Услыхав сказанную кем-то при ней фразу о соревнованиях, она усмехнулась. Ну что ж, решили они, мы позабавимся, и спросили, не желает ли пленный принять участие. Они так и называли ее «пленный» — слово «женщина» было им незнакомо, имени ее они не знали, летчиком не называли из зависти. Она согласилась. Гарнизонный художник мигом нарисовал плакат. Юный красавец попирает, блестя мускулом, желтую змею с раскосыми глазами. Когда он рисовал сломанный «фарман», она прищурилась чуть сильнее. Потом устроили обед для участников. Дали миску и ей. За столом два человека ели не так, как все, и не будь я в их глазах представителем Руководства, нашелся бы и для меня поутру эвфемизм. А тут еще спросили, как мне нравится плакат, и я, демонстративно дожевав кусок (они кричали друг другу, не дожевывая, но в силу значительной избыточности их речи смысл не страдал), ответил, что унижать противника недостойно настоящего революционера.

Чем кончилось соревнование, понятно. Исход был предрешен, но понимал это только я. Ибо она не понимала, а знала, как и должен знать самурай, что побьет их всех, что умрет за императора, разбившись как яшма — вдребезги, и что попадет в рай к будде Амитабе. Вот об этом мы и говорили последней ее ночью, после того как с татами унесли одного за другим всех местных мастеров, а ее увел конвой.