— Знаю уж, глухая тропа. Сидела б ты вечером дома, не то пожалеешь, ох пожалеешь! Говори, чего увидала?

— Да ничего такого, мамаша, ничего такого страшного!

— Голос какой-никакой слышала? Звал тебя кто по имени?

— Ничего не слышала, чтоб забояться, только шум-тарарам в старом замке, — отвечает ей девица. — Ничего не слыхала, не видала, чтоб забояться, зато много чудного да веселого. Слышала пение и смех, издалека, это да, я даже постояла, прислушалась. Потом прошла еще чуток, и там на лугу Пай-Мег под стенами замка, от меня шагах в двадцати, не боле, я увидала большое гулянье — все нарядные, в шелках да атласе, господа в бархатных кафтанах с золотым шитьем, а дамы в бусах — и бусы так сверкают, что ослепнуть можно, и веера у них большущие, и лакеи у них в пудреных париках, точь-в-точь как у шерифа

— Прошлой ночью луна была полная, — заметила старуха.

— Так ярко светила, аж глазам больно, — подтвердила девушка.

— То не худо, что не чертом намалевано, — напомнила ей старуха народную мудрость. — Там ведь ручей бежит. Ты же на этой стороне была, а те — на той. Звали тебя к себе, за ручей-то?

— А то не звали! Да любезно так звали, так ласково! Но ты уж позволь мне самой рассказывать. Они там беседы беседовали, и смеялись, и ели, и пили из длинных чарок, и сидели все на траве, и музыка играла, а я спряталась за куст и глядела на их праздник; и вот они встали и давай плясать, и тут рослый малый — я его раньше-то не приметила — говорит мне: «Иди сюда, на эту сторону, потанцуй с молодым лордом, уж очень ты ему пришлась по сердцу, а лорд тот — я самый и есть», и я, понятное дело, зыркнула на него исподтишка — до чего же, думаю, пригожий молодец, хоть платье на нем все черное: на перевязи шпага висит и бархат на кафтане в два раза тоньше, чем в городской лавке в Голден-Фрайрзе.

— Полно, дочка, ты мне зубы не заговаривай, выкладывай все по чести. Каков он из себя? Лицо сажей перемазано? Высоченный, в плечах широк, по виду — нечисть, одежда на нем черная, да и не платье — так, лохмотья одни?