— Хо-хо! — взорвались слушатели. — Х-хы!

— Облапошил!

— А женку купцову: ты, грит, к сундуку — передом, ко мне — задом!

— Гы-гы-гы!

— Купцу теперь одна дорога: в петлю!

— И ладно! А чего он богатый?

— Пусть висит, язык набок...

— Песню! Кёмуль, части!

Толстяк Кемуль, явно местный байкарь, готовый импровизировать за шмат ветчины, ломаться не стал. Он напрягся, пустил ветры, хмыкнул басом — и заорал на весь трактир:

Я попал, как кур в ощип, Только не желаю в щи — Ты тащи меня в борщи, А не то ищи-свищи!

— Еще!

— Валяй!

Полюби меня, козла, Отличи добро от зла, Путь-дороженька кривая От меня к тебе свезла!

— Ха-ха-ха!

— Жжешь, Кёмуль!

— Деньги есть?

Последняя реплика принадлежала трактирщику. Он стоял, загораживая Нихону путь к свободной лавке. Толстая морда трактирщика лоснилась от недоверия.

— Есть.

— Покажь. Все вы: есть, мол... Только есть и горазды, — он хохотнул, гордясь удачным каламбуром. — А как доели, так карман с дырой...

Нихон достал горсть мелких монет.

— Садись. Туда, в угол. Натрясешь вшей...

— Нет, не сяду.

— Стоймя жевать будешь? Как вол?

— Пойду я. Тускло у тебя...

— Свечи им жечь, босякам, — ворчал трактирщик, пялясь в широкую Нихонову спину. — Брезгуют, значит. Иди, иди, шалопут! Мы не обеднеем...

— Проклинаю!

Весь поселок вскочил на зорьке, как пчелой ужаленный.

— И во второй раз: проклинаю!

Где бы ни находились жители Ясных Заусенцев — дома, в канаве, на сеновале, под забором или на полу в трактире, — везде они видели одно и то же, словно злодей-чародей швырнул каждого на окраину поселка. Вон напротив: холм, бузина... А под деревом — облом-бродяга, которому не волхвовать бы, а телеги из грязи выволакивать.