Нихон стоял в красивом ореоле из пламени.

— За что? — хором выдохнули строгали.

— И вы еще спрашиваете?!

— Дык это, — согласился поселок. — Интересуемся.

— За то, что никого не любите! Нет любви в ваших сердцах! А раз так, то положу свое проклятие на души ваши. И пусть тяготеет до скончания веков!

— Ты погодь! — возмутились строгали. — Как это: никого не любим?

— Я мамку люблю!

— А я — Ряшку! Ить, кругленькая...

— Я пиво люблю!

— Любим!

— Лю-бим! Лю-бим!

— Всем сердцем!

Пламя вокруг мага налилось темным багрянцем.

— Врёте! И потому — проклинаю в третий раз! Отныне, едва наступит Гурьин день, первый от начала осени — ни один из вас не переживет сего дня, ни один не застанет нового рассвета, если в сердце его не зазеленеет хоть малый росток любви! Не возлюбите ближнего, так и в гроб ляжете! Поняли, суесловы?

— Поняли...

Ясные Заусенцы перевернулись с боку на бок.

— Ишь, шлендра...

— Тоже мне, проклял!..

— Да у нас любви, если хочешь знать, на сто лет жизни!

Позже многие поднялись на холм: глянуть, что да как. Бузина сгорела без остатка. До конца лета проклятие бродяги служило неизменным поводом для шуток. О нем и не вспоминали. Да-да, никакой ошибки! Именно так, одновременно. При встрече два честных яснозаусенца, обсуждая отел коров или урожай проса, рано или поздно скатывались к сакраментальному:

— А проклятие?

— Какое?

— То самое!

— Да я о нем давно забыл!

— И я забыл!

— Еще о всякой ерунде помнить!

— Ага! А колдуняка-то — дурень!

— Горлохват! Думал, мы тяпкой деланые...