м.

На этот раз, как выразился бы брат, Тим был благодарен Интернету за возможность принять шутку, не сопровождающуюся тычком под ребро. Насыщенное опечатками послание Филипа несло и другое утешение — оказывается, он даже способен написать Тиму.

Пока был жив папа, братья периодически встречались — то есть Тим прилетал в Миллхэйвен из Нью-Йорка — не чаще одного-двух раз в год. Последние пять лет после смерти отца они едва перекинулись парой слов. Как-то раз папа, когда ему было под восемьдесят и он уже два года был вдовцом, прилетел в Нью-Йорк. Он заявил, что хочет поглядеть, что в этом городе особенного, и остановился в квартире Тима на Гранд-стрит, 55. Потом он обозвал ее слишком большой и неуютной. Колени у старика болели, и он с трудом преодолевал три лестничных пролета; Тим как-то подслушал, как он жаловался Майклу Пулу, любезному соседу сверху, женатому на изумительно красивой и такой же любезной Мэгги Ла: мол, он-то думал, его сын достаточно богат, чтобы ездить на лифте. («Я работал лифтером, — поведал он Майклу, — в знаменитом отеле «Сент-Элвин» в Пигтауне. В ту пору там останавливались все музыкальные звезды, включая черных».) На следующий день на неформальной вечеринке Тим собрал вместе Мэгги Ла, Майкла Пула и Вин Тран, которая вместе с Мэгги владела вьетнамским рестораном «Сайгон», что на первом этаже Гранд-стрит, 55. Папа обратился к Майклу с вопросом:

— А знаете, доктор, у меня такое чувство, что вот помру я, и вскорости весь мир разнесет в клочья, да только мне до этого никакого дела. С чего бы, а?

— Но у брата Тима, если я не ошибаюсь, есть сын, — ответил Майкл. — Неужели вам дела нет до того, что случится с вашим внуком?

— Да черт с ним.

— Вы парень не промах, а? — сказала Мэгги.

Папочка усмехнулся ей. Водка расслабила его до такой степени, что он возомнил, будто эта потрясающая китаянка может сквозь паутину старческих морщин разглядеть того обольстительного плута, каковым он был в душе.