Они тогда стояли на станции со смешным названием Пикалево и лейтенант решил прогуляться — косточки поразмять. Но сделал это зря. Вагон, в котором на фронт отправлялся лейтенант со своим взводом, находился в самом центре эшелона. А тот стоял далеко не на первом пути. Между станцией и их составом стояло несколько поездов. Кондрашов застеснялся на виду у красноармейцев лезть под вагоны. Он вообще был стеснительным мальчиком. Впрочем, в этом он не признавался никому, даже самому себе.

Именно по этой причине он зашагал вдоль поезда. Пройдя три-четыре вагона, его вдруг остановил окрик откуда-то сверху:

— Эй, лейтенант!

Кондрашов вздрогнул, остановился и посмотрел наверх. Из открытого окна пассажирского вагона высовывалась голова. Абсолютно лысая и какая-то очень белая. Голова спросила:

— Лейтенант, махорочкой не богат?

А потом из окна донесся чей-то стон.

Лейтенант развел руками:

— Не курю, извините.

Голова беззлобно ругнулась:

— Что ж ты, лейтенант, раненому бойцу Красной армии махорки жалеешь?

— Но… Но я, правда, не курю! Честное комсомольское! — Кондрашов поправил фуражку, сползшую на затылок.

— Да верю, верю… — как-то без энтузиазма ответила голова. И спряталась в вагоне.

Лейтенант потоптался. Ему почему-то стало стыдно:

— Товарищ! — позвал Кондрашов. — Эй, товарищ!

— А? — снова высунулась голова.

— Я сейчас на станцию иду. Я принесу вам табака.

— Принеси, — голова засмеялась. — А то уже неделю не курим, сил больше нет.

Кондрашов суетливо сказал:

— Ага! — потом сделал было шаг, но вдруг остановился и спросил голову:

— Как там, на фронте? Давят наши немцев?

— Давят, — вздохнула голова. — Так давят, что я себе ногу отдавил по самое колено.

— Ага… — невпопад ответил лейтенант и побежал вдоль поезда. Он бежал и смотрел в окна. Некоторые были завешаны, а в некоторых мелькали лица. Разные лица — усатые и безусые, веселые и грустные, забинтованные целиком или только наполовину.