'Я редко встречал местность, менее удобную для наступления. У меня навсегда остались в памяти бескрайние лесные дали, болотистые топи, залитые водою торфяные поля и разбитые дороги. Трудной борьбе с противником сопутствовала не менее трудная борьба с природой. Чтобы воевать и жить, войска вынуждены были строить вместо траншей дерево-земляные заборы, вместо стрелковых окопов — насыпные открытые площадки, на протяжении многих километров прокладывать бревенчатые настилы и гати и сооружать для артиллерии и минометов деревянные платформы', напишет генерал армии Кирилл Мерецков.

Манштейн будет ему вторить: '…весь район котла был покрыт густым лесом (между прочим, мы никогда не организовали бы прорыва на такой местности), всякая попытка с немецкой стороны покончить с противником атаками пехоты повела бы к огромным человеческим жертвам. В связи с этим штаб армии подтянул с Ленинградского фронта мощную артиллерию, которая начала вести по котлу непрерывный огонь, дополнявшийся все новыми воздушными атаками. Благодаря этому огню лесной район в несколько дней был превращен в поле, изрытое воронками, на котором виднелись лишь остатки стволов когда-то гордых деревьев-великанов'.

Но, когда генерал ссылается на грязь, на болота, на дожди, на леса — это говорит лишь о его непрофессиональном подходе. Как будто бы они не знали — где им предстоит воевать. Ленинград находился в кольце блокады, не переставая сражаться ни на секунду. Было предпринято семь — СЕМЬ! — попыток снятия этой удавки. Синявинская наступательная операция в августе сорок второго — была четвертой.

Только что, пару месяцев назад, вторая ударная протиснулась сквозь игольное ушко Мясного Бора. Дорогой смерти называли ее бойцы Красной армии. Просекой 'Эрика' — немцы. А какой был красивый план! Выйдя к Любани, вторая ударная перерезала коммуникации группы армий 'Север', замкнув в гигантский котел обескровленные дивизии вермахта. Не получилось.