— Поднажмем, ребятки! Поднажмем! — кричал ротный.

Рысенков, словно заводной, мотался вдоль колонны:

— Подтянуться! Дойдем до леса — отдохнем!

Бойцы это понимали и старались изо всех сил. Но ворчать не переставали:

— Эх, хорошо быть танкистом! Едешь себе, поплевываешь на пехоту!

— А если застрянет? Как вытолкать?

— У них и тягачи есть. Вытолкают.

— Не видел ты танкистов в госпиталях, — мрачный голос прервал мечты бойцов.

Кондрашов оглянулся на голос. Так и есть. Этот боец был на особом внимании у комвзвода. Нелюдимый, молчаливый, держался особняком. Во взвод прибыл из госпиталя. Огромного роста он был невыносимо худ. В личном деле его значилось, что был ранен в декабре сорок первого. Потом вывезен из Ленинграда в Вологду. На вопрос лейтенанта — кем и где воевал? — ответил просто:

— На Пулковских высотах. Пулеметчик.

А о себе ничего толкового не рассказал. Мол, жил как все, воевал как все. И точка. Рядовой Васильев Николай Дмитриевич. Шестнадцатого года рождения. Рабочий. Беспартийный. Вот и все, что знал Кондрашов о бойце.

— А ты видел? — спросил Васильева Пономарев.

— Видел, — коротко ответил тот. Потом добавил, — И слышал.

И больше в разговоры не вступал. Только упрямо шагал и шагал вперед, время от времени поправляя на плече своего 'Дегтяря'.

— Эй! Махра! Помоги толкнуть! — закричал кто-то с дороги.

Около странно накренившейся полуторки махал руками пехоте невысокий коренастый шофер.

— Поможем, бойцы! — крикнул Кондрашов и первым зашагал к грузовику.

Подойдя ближе, он увидел причину странного наклона машины. Оказывается, дорога представляла из себя настил из бревен, наложенных продольно, а поверху — попереком — лежали жердины. Полуторка съехала с этого настила и правым колесом воткнулась в землю, заднее же левое колесо поднялось в воздухе.