— Ребятушки! Родненькие! Помогите! Муку вот везу в хлебопекарню! Опоздаю, вы же без хлеба останетесь! Я чуть правца принял 'эмку' пропустить, а оно тут вон оно как…

— Сейчас, браток, поможем! — успокоил шофера Пономарев. Бойцы поскидывали в грязь вещмешки и…

Первым, растолкав всех у машины, вдруг оказался тот самый Васильев и схватился за бампер:

— Что стоишь! — рявкнул он на водителя. — А ну лезь в кабину!

Шофер суетливо бросился к двери, запрыгнул на сидение, и завел двигатель.

А Васильев стал приподымать грузовик. В одиночку. На лбу его налились синим жилы, он захрипел, оскалив зубы и…

Всем взводом они бросились на помощь Васильеву, приподнимая и выталкивая полуторку обратно на настил.

— Давай, давай, давай! — орали они друг на друга, приподнимая грузовик. Тот рычал, фыркал, плескал грязью, наконец, дернулся назад и выскочил на дорогу, едва не врезавшись задним бортом в такую же полуторку, объезжавшую застрявшего товарища. Сидевший на пассажирском месте командир погрозил бойцам и водителю кулаком, и что-то крикнул, но на него никто не обратил внимания.

— Спасибо, братцы! — радостно крикнул шофер, открыв дверцу. — В долгу не останусь!

Когда взвод отошел от дороги, Кондрашов подошел к Васильеву и спросил:

— Товарищ боец, а чего вы в одиночку-то стали поднимать?

Рядовой удивленно посмотрел на лейтенанта. А потом коротко ответил.

— Так хлеб же.

И снова зашагал вперед, не обращая внимания на усилившийся дождь. Хлеб? Надо же…

В лес они вошли уже во время утренних сумерек. Мрачных, серых сумерек. Почти осенних. Впрочем, почему 'почти'? Конец августа под Ленинградом уже осень. И это хорошо. Потому как низкие, стремительно несущиеся, тучи, поливающие землю дождем, прикрывают собой пехоту от авиации.