Может быть, должен был родиться от них какой-нибудь так Авраам, который родит потом Исаака: И двинулись бронированные пласты общества, и столкнулись, извергая магму войны. И все для того только, чтобы некий капитан Антонов, год назад простреливший себе башку в старинном и не менее красивом городе Казани, а потом вынырнувший вдруг неведомым образом из небытия, помог этой девочке вместе с другими детьми выбраться из горящего Резекне в какой-нибудь распределительный пункт для беженцев, откуда эвакуируют их в тот самый Вентспилс, где и встретится она со своим ненаглядным Виестуром. И вот что достойно удивления: спасал-то он ее из-под нашего же обстрела, а помогал ему враг: Так, в самом деле, кто же враг, а кто друг в этой войне: войне кого и с кем? Пока он размышлял об этом, Шалагин достал из-за гимнастерки свою книжку, открыл наугад и громко зачитал фразу без начала и без конца, по обыкновению, лишенную всякого рационального смысла и в то же время удивительно созвучную тому, что происходило с читавшим и слушавшим именно сейчас: - Сыны Израилевы опять стали делать злое пред очами Господа, и укрепил Господь Еглона, царя Моавитского, против Израильтян, за то, что они делали злое пред очами Господа. И служили сыны Израилевы Еглону, царю Моавитскому, восемнадцать лет. Тогда возопили сыны Израилевы к Господу, и Господь воздвигнул им спасителя Аода, сына Геры, сына Иеминиева, который был левша... Левша, - повторил Шалагин и с удовольствием пошевелил ушами. - Тут опять вырвано, - сообщил он Антонову. - Дальше читаю: И сказал им: идите за мною, ибо предал Господь Бог врагов ваших Моавитян в руки ваши. И пошли за ним, и перехватили переправу через Иордан к Моаву, и не давали никому переходить. И побили в то время Моавитян около десяти тысяч человек, все здоровых и сильных, и никто не убежал: - Шалагин запнулся, пошевелил ушами и удивленно повторил: - Никто не убежал! Антонов смотрел на него и думал. Десять тысяч, думал он.