- И будет у него не машина - ископаемое бензозойской эры.

- Ну что напали на человека? Р-разойдись... Уехать не дадут, - сказал Шеф, обнимая меня.

Он вышел к подъезду, накинув на плечи осеннее пальто.

- Ты все-таки, знаешь... осторожней... близорукость, она... юбилейщик ты мой, - он едва не уронил пальто, неловко перехватил спадающую полу. - До свиданья, - поднял он руку.

- До свиданья!

- Позвони маме! - крикнул кто-то вдогонку. - Никак не может пробиться к тебе...

Машина мягко легла на влажную дорогу.

Позвонить? У мамы никогда не было телефона...

Сосны бежали навстречу в лесном коридоре. Он оборвался мгновенно, и дорога скатилась гибкой лентой в осененные вечерние поля.

Нам далеко. Низкое солнце мешает, морочит, путая в белой дымке тумана мокрый асфальт и озерные блики, желтые склоны, свет и звуки, синие стога и темные березы, крыши деревень, мычание коров и шелест вокруг: от листьев, от сена и дороги.

Нам далеко.

Мошки лупили в стекла, погибая на них крапинками.

Нам далеко. Дорога длинная-длинная. Где-то на половине пути мелькнет смешная тоненькая речушка Юрочка. Брякнет сухой деревянный мост. А за ним, как всегда в последние тричетыре недели, настанет ночь.

Я не привык, не умею водить машину в темноте. Ночная дорога слепит огнями, пугает невидимой кромкой. Поэтому каждый вечер я спешу, пока не смеркнется, проехать ее, нырнуть в шумный город, полный света, ясности, покоя.

Но темнота с каждым днем настигает меня все раньше и раньше. Летом первые сумерки набегали на самом конце дороги. Теперь я не успеваю доехать к Юрочке. - зеленому ручейку.

Так наступает осень, торопит она меня, догоняет...

Я резко прибавил скорость, и моя нелепая собачонка перевернулась, подняв мохнатые лапы.

Названия деревушек мелькали мимо: Вялки, Родники, Шмеленки.

Пахло дымом, лиственным горьким дымом костра. И казалось, дым от него натек в низину, плыл вечерним разливом, подкрадываясь к дороге. Клены повисли над белым неожиданным озером, боясь окунуть в холодное малиновые шапки.