Я больше не видел экрана.

Я не помню картину.

Лада слегка тронула меня за рукав. Близко были встревоженные глаза.

«Что с вами?» — спрашивали они.

— Ладушка, мне так повезло! — слишком громко сказал я. –

Так повезло.

— Я не понимаю…

— Тише, граждане, — цыкнули слева.

— Ладушка, все меняется.

— Не понимаю… пожалуйста…

Я поцеловал ее руку.

— Не мешайте, граждане!

— Все меняется, Ладушка. Все!

— Не понимаю…

Глупо я, наверное, выглядел.

На экране что-то мелькало. Но если я, сидя в зале, захочу сию же минуту что-нибудь изменить на экране: подвинуть ближе ту нелепую тетю, сделать ей голову меньше или на весь экран, переставить изображение, посмотреть, кто кричит на нее за кадром… Разве я, разве кто-нибудь в зале сможет это сделать? Нет! Все навеки заложено в пленке, сколько ее ни крути.

Но мои картинки могут меняться.

Могут!

Однажды я заменил в одной ловушке постоянный контур, включил экран, и неподвижный всадник на лошади мгновенно переместился вправо. Потом я включил снятый контур, всадник вернулся.

Нет, я сам вернул его! Я сам вернул его на прежнее место. Как я мог не заметить, как мог забыть! Никто не обратил внимания. Картинка в ту же секунду погасла. Она, эта картинка, была из тех самых помех. Тогда…

Мне вдруг захотелось рассказать все это Ладе.

Не смотри на экран, который так заворожил тебя. Разве там что-нибудь есть? Хочешь посмотреть мои волшебные картинки? Самые чудесные в мире картинки?.. Можно изменять их, можно управлять ими. Значит, это не кино. ЭТО НЕ КИНО!

Подожди, надо все проверить… Честное слово, не кино!

Всю дорогу домой Ладушка была притихшей, маленькой, нежной какой-то. На влажных ночных улицах меркли дома. Ночь постепенно смывала свет окон — одно за другим.