Дым на мелькнувшем перроне останется…

Почему слабый голос ее над рекой, над изменчивой плывущей глубью, в плеске и шуме звучал для меня громко и ясно? Почему был он таким нежным?

Лучше с тобой мне теперь не знакомиться… В этой назад убегающей дымени Долго лицо твое будет мне помниться — Даже милей почему-то без имени…

Вот оно что! Кажется, я начинал постигать неуловимый плеск воды, стеклянный перезвон таинственных пружинок.

— Правда, хорошие стихи? — спросили пружинки.

— Кто их написал?

— Один знаменитый безвестный поэт, — она засмеялась.

— Как же все-таки зовут? — я чуть было не сказал «пружинки».

— А вы не поверите.

— Я начинаю верить всему.

— Меня зовут Лада.

— Ну что же, пусть будет Лада.

— Не верите?

— Верю.

Лада. Очень уж… Лада. Но даже если ты придумала себе такое название, пусть будет Лада. Потому что все, начиная с туманной дороги, все — до стеклянных пружинок и бесконечно бегущей воды, наивных стихов и ночного шороха, темных твоих ресниц и непонятных слов — это все так идет к имени Лада.

Пусть будет Лада, если тебе так хочется. Если ты придумала, я не удивляюсь. Очень тебе идет — ЛАДА…

Этого я не сказал вслух. Но так я подумал. И теперь уже я разглядывал ее лицо, стараясь принять, осмыслить новое для меня… Только неправда, это не новое. Просто потерянное где-то в бегущем плеске, шорохе, давно забытое, не навсегда забытое. Не навсегда.

— Я хочу в кино, — сказала девушка. — Слышите, второй звонок.

Мы успели купить билеты. Протиснулись в теплый, меркнущий

зал, устроились где-то сбоку, и я подумал, что невероятно долго не был в кино.

Вспыхнул экран. Потом…

Вот и гадай — где найдешь, где потеряешь!