Мы узнали друг друга сразу. Я побежал к нему навстречу, он замахал рукой:

— Не спешите! Я проеду с вами две остановки. Надо мне…

Я взял у него чемоданчик.

— Ну что ж, будем знакомиться?

— Будем.

— Я — могилокопатель, — сказал он.

Молоденькая проводница прыснула.

— А я собиратель чудес.

Он просиял.

— Эта глина из могил? — спросил я.

— Какая? Ах, на ботинках… Нет, она станционная, кондовая. Бежал к поезду напрямик через веси и хляби.

— Тогда вам надо согреться. — Я подмигнул.

— Надо.

Звенело стекло на зыбком столике. Он хотел поправить очки, но рука его неловко задела дужку, и они полетели на пол. Он долго шарил слепой рукой под столом, хотя очки лежали на самом виду. Я подал их. Он опять, как-то не сразу, нашел мою руку, с очками, сузив беспомощно близорукие глаза.

— Благодарю.

«Какой же ты слепой! — подумал я. — И как он разглядел меня среди ночи? Ах ты симпатяга…»

Чистенькие официантки, плафоны, шторки, белый день — словом, целый набор условностей, мешающих нам, когда мы перестаем быть восторженными школьниками.

Он и я… Была между нами какая-то неловкость. Ну что я могу сказать ему? О нем говорить?..

Он выручил нас обоих, спросил, кивнув на мелькавшие перед окном откосы:

— Вы знаете, почему рядом с нашей дорогой так много разных надписей, выложенных камешками?

— Камешки? Наверное, так положено: делать каменными всякие правильные мысли.

Он улыбнулся.

— Но зачем?

— Как зачем? — живо откликнулся я, довольный подброшенной темой для разговора. — Скучно пассажиру смотреть в окно, все кругом однообразно, а тут вдруг какой-нибудь лозунг на путевом откосе…