Едва замирает свист, похожий на пение согнанных вместе неисчислимых птичьих стай, как набегает волна вселенского прибоя, шумит, рокочет, бьется в наступающем ровном ритме, выплескивая на берег не то крики людей, не то голоса всех на свете ветров. А потом опять оглушительный нежный посвист и шорох, шорох необъятного леса, гул звездопада, и снова крики — жалкие, грозные, победные, последние…

Мороз по коже! Все понятно, все, кажется, объяснимо, только неимоверная сила звуков скручивает слабое что-то внутри нас, делает вздрагивающим, как лепесток мембраны.

Постепенно звуки стали переходить в напевную тихую свистульку, замирающую, потом прерывистую. Наконец и она улетела, и стало тихо. Перышко самописца вычерчивало совсем ровную прямую линию. В маленьких сиреневых окошках светлел неясный день.

Мы вышли. Взволнованный Археолог жал руки всем, кто был в комнате.

— Ну как? — спросил я на улице, когда мы возвращались домой.

— Вы, наверное, будете смеяться.

— Почему и над чем?

— Я не могу избавиться от мысли, что звуки, те утренние хоры, которые вы так называете чудесно совсем не голос нашего солнца.

— А что же?

— Мелодия живой жизни.

— Как?

— Звучание дальних, населенных миров, — он поднял руку, точно предупреждая мои возражения. — Да, я понимаю, вам такое покажется наивным. А мне все казалось понятным, знакомым… Я слышал крики, может быть, и стоны, а?

— Вы и в самом деле говорите смешные вещи. Не вздумайте заикнуться об этом бородатому. Уважать перестанет. Все гораздо проще. Пожалуй, не проще, а прозаичнее.

— Сделайте одолжение, — попросил он. — Раз вы начали меня просвещать, — объясните популярно.