— А не пошел бы ты… — Уже забываю, что это я хотела его разозлить, а вышло, как всегда — злюсь, в итоге, я.

— А ты ведь ждала моего сообщения. — Ким снова близко. — Ждала, иначе бы не пришла так быстро.

Фыркаю и складываю руки под грудью. Почти уверена, что мой блеф не проходит, но я скорее умру, чем признаюсь, что Ким прав.

Молчу.

А Ким — уверена — снова смотрит на меня, изучает. Почти представляю его: "пшеничные" волосы, узкие темные глаза, тонкие губы. Почти вижу его — в своем воображении.

— Ты странная, Кесси, — говорит он задумчиво. — Каждый раз, как я пытаюсь помочь тебе, ты отталкиваешь меня, как будто боишься признать за собой какую-то постыдную слабость. Знаешь, отрицание проблемы — это главный симптом наличия этой самой проблемы. Ты мнишь себя черт знает кем, Кесси.

Я отворачиваюсь, но знаю, что он стоит сзади и внимательно готов слушать все мои оправдания. Вдыхаю побольше воздуха, открываю рот, чтобы что-то сказать, но чересчур громкое тиканье часов сбивает с мысли. Рот снова закрыт, а руки снова сложены в оборонительной позе.

— Пришел мне мораль читать, Ким? — спрашиваю.

Последние остатки самообладания начинают вскипать во мне. И меня раздражает, что ему сейчас фиолетово — он стоит сзади и, возможно, ухмыляется, а мне вот не все равно. И вообще меня легко вывести из себя.

Ким ставит бокал на журнальный столик — громко, я слышу. Только когда его шаги уже начинают стихать, я понимаю, что в этот раз — последний — мне придется наступить на горло собственной гордости.

— Ким! Стой!

Хочется плакать. Настолько унизительно. Я даже не могу догнать его, не могу точно определить, куда он направится. У него в преимуществах скорость и способность ориентироваться (в моем случае, способность видеть).