— Ты понимаешь, что тебе надо срочно уезжать из города? — спрашивает он уже серьезно. Я теперь тоже серьезная.

— Одной?

— Я не говорил.

Если Ким и говорил, что все эмоции отображаются на моем лице, то сейчас я испытываю только одну эмоцию — страх. Страх не быть убитой, даже нет, а страх того, что у этого факта была вероятность. Я могу прожить еще несколько десятков лет в абсолютном страхе, обзаведусь манией преследования, но меня так и не убьют. Но они могут прийти за мной и завтра, и сейчас. Просто так никто ни за что не будет красть мое досье. Живой я им точно не нужна — я слепа, как крот, а значит — бесполезна.

Я не знаю, когда они явятся за мной. А незнание — оно топит тебя, затягивает похлеще любой трясины.

Всплесков наливаемого скотча больше не слышно — зато слышно, как Ким снова пьет. Наверное, уже из горла.

Пытаюсь нащупать его — он где-то рядом, но руки хватают только пустоту. Качаюсь. Думаю, что упаду. Но он меня ловит.

Быть слабой — отвратительно. И в жизни это моя самая навязчивая мысль: быть сильнее, чем обо мне думают. Быть волком в овечьей шкуре, чтобы все доверяли мне. Мне нравится водить людей за нос.

— Будешь собирать вещи? — спрашивает Ким, возвращая меня в вертикальное положение. Он не спрашивает, согласна ли я вообще уехать, не интересуется, что я об этом думаю. Вот так просто — будешь собирать?

Я киваю. Руки до сих пор дрожат, а сердце начинает биться быстрее. Врачи называют это волной внезапного страха, когда чувствуешь, ощущаешь, предчувствуешь что-то омерзительное. Возможно, даже со смертельным исходом.