Дальнейший разговор опускаю, поскольку содержание его имело бы смысл изложить на страницах академического журнала.

Вечером мы сидели в гостиной у Парицкого, пили чай с вафлями и спорили о кризисе современного образования. Домой я ушел засветло, но совершенно не представляю, сколько на самом деле было времени - стояли белые ночи, и на дворе могла быть и полночь, и пресловутый Час Быка, а может, наоборот, было еще рано, и меня просто сморили усталость и неожиданное умственное напряжение этого тяжелого дня?

Так мы познакомились и потом - до наступления холодов - ходили друг к другу в гости едва ли не каждый вечер, а порой и в дневные часы, если у него или у меня возникала неожиданная идея, которую следовало срочно обсудить. Парицкий не обзавелся ни обычным телефоном, ни мобильным, так что визиты наши всегда происходили неожиданно, но никогда не казались обременительными.

- Не могло этого быть, - уверенно сказала Лена, когда я сообщил ей о том, как погиб ее бывший муж.

Я долго готовился к этому звонку, не выношу женских слез, и по всем человеческим законам жена, пусть и бывшая, должна была охнуть, услышав о том, что случилось, потом воскликнуть «Нет!», а после этого заплакать в трубку или долго молчать, переживая и не находя слов.

- Быть такого не могло! - повторила Лена. - Вы сами, Петр Романович, можете поверить в то, что Олег поперся по тонкому льду на какой-то там противоположный берег?

Вот и она сказала «поперся», будто нет в русском языке других слов для обозначения этого действия.

- Но ведь… - сказал я и замолчал, потому что мне наконец послышались в трубке звуки, напоминавшие ожидаемый плач. Но это, скорее всего, были помехи на линии, потому что Лена правильно закончила начатую мной фразу, сказав совершенно трезвым, хотя и немного взволнованным голосом:

- Но ведь он пошел, да? Вот я и спрашиваю вас, Петр Романович - почему? Что заставило Олега сделать это? Что-то совершенно экстраординарное, вы понимаете?