Вадик уехал, а я побродил по обеим пока еще не обжитым комнатам, стало мне тоскливо, и я пошел в лес, благо до ближайших деревьев было ходу минут десять, если не торопиться, а идти и думать о вечном.

Я и думал о вечном, когда увидел сидевшего на пне молодого мужчину - лет тридцати или чуть больше - с узким лицом и широко расставленными глазами, густыми бровями и распадавшейся на три потока каштановой шевелюрой. Рост я сразу определить не смог - это потом, когда Парицкий встал, представившись, я увидел, как он высок: больше метра восьмидесяти точно, на голову выше меня.

- Вы сегодня переселились? - спросил он. - Астрофизик, да? Знаете, это замечательно. А то ведь…

Он как-то неопределенно махнул рукой, а я, впустив наконец в сознание названное им имя, воскликнул:

- Постойте! Вы тот самый Парицкий?

Мне сразу стало неловко, и я хотел принести свои извинения, ну, сорвалось с языка, не всем приятно, когда о них говорят «тот самый».

Парицкий действительно поморщился, будто проглотил ломтик лимона, и сказал:

- Тот самый. Если вы имеете в виду…

- Нет-нет, - поспешил откреститься я от всего, что могло приписать мне воображение нового знакомого. - Ничего я в виду не имел. Вы математик?

- Математик, - кивнул он и добавил: - Тот самый. И если нам повезло оказаться рядом в этом поселке - мне так повезло точно, - то не объясните ли, Петр Романович, почему в космологии принято говорить о темной энергии, когда это, насколько я понимаю, всего лишь возрождение известной эйнштейновской космологической постоянной?

- Ну как же! - воскликнул я, обрадовавшись, что могу поговорить с умным человеком на профессиональные темы. - Есть разница, и не только терминологическая.