Через три минуты монитор открыл огонь. Потом… Алексеев не вспомнил. Вспомнил руку, отнятую от лица – кровь. Вспомнил, как мотал головой, пробовал встать, удивляясь, что палуба превратилась в косогор, – получилось! Мелькнуло паническое: «Тонем?» Он был готов увидеть поднимающийся нос, стремительно подбирающуюся к его посту воду… Но не то, что в действительности представилось заливаемым кровью глазам.

Палубы – не стало. Гладкий, отполированный сотнями торопливых босых ног настил исчез. С утра плюнуть негде, такое сверкание, а теперь… Копны изломанного дерева, зияющие дыры, открывающие корабельное чрево. Острия заборов, склоненные рогатки… И – дым!

Глаза щиплет, но рассмотреть, что корабль все-таки идет вперед – можно. Страшный «противень» медленно разворачивается…

– Не уйдешь, – шипит мичман, сплевывая кровью. Страшная рана: язык прикусил… А до шканцев недалеко… Там наверняка потери. От кормовой батареи все равно теперь толку нет, обе пушки подбиты. По сторонам поднимаются выжившие, подают голос раненые. Почему он не приказал им следовать за собой? Потом это казалось таким очевидным…

…Вот и шканцы. Никого. Ничего. Искореженное дерево и гнутая труба для переговоров с машиной и румпельным отделением. Над головой – ни мачт, ни парусов. И – никого. Люди словно исчезли, словно океанская волна решила сыграть роль цензора и избавить чувствительную натуру командира ретирадной батареи от излишне натуралистического зрелища.

Из трубы донеслись неразборчивые звуки.

– Слушаю…

Неужели он услышит человеческий голос?

– Я не могу долго держать пары! Обшивка котлов дымится! Почему молчите?

Николай Федорович! Живой. И в машине, похоже, много живых. Но… Еще один взгляд из-под руки, сквозь едкий дым. Кашель.

– Самый полный.

– Поршень стучит… Еще несколько минут…

– Держите, сколько сможете. Будет удар – людей наверх. Все.

Собственного голоса Алексеев не узнаёт. Чужой. Хриплый. Твердый. Теперь – румпельное.