— «…если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной!» — продолжает Джексон.

— «И если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной!..» — эхом отзываются солдаты его бригады, и слова псалма расходятся по шеренгам атакующих, словно круги по воде.

Картечь рвет людей в клочья. Они идут.

— «…ибо Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня! — хрипло рычит Джексон, рука его указывает на позиции северян: — Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих?!»

В пехотном сражении, в отличие от батальных картин, редко доходит до штыкового боя. Идти вперед, неся потери, — страшно. Но стоять, видя, как на тебя надвигается бесконечная серая масса, в которой тонут без толку выстрелы, — не легче. Северяне слишком привыкли видеть, как пушечный залп сносит целые ряды — здесь нет ничего похожего. Да и размазанная по всему полю бригада казалась больше. Корпусом. Нет, всей армией Северной Виргинии!

Когда серая пелена подошла достаточно близко, кто-то вздумал крикнуть мятежникам:

— Вспомните Фредериксберг!

Но те даже не сбились с шага, лишь в блеске штыков прибавилось злобы. И верно — что здесь общего? Тогда синие полки катились на позиции Джексона плотными рядами, бригада за бригадой — и так ложились, не дойдя до его позиций кто полмили, кто нескольких шагов… Теперь же стало ясно: серые дойдут.

Вся линия обороны северян извергается огнем и железом, их батареи садят двойными зарядами, на разрыв стволов. Но звучит псалом, и пламя становится откровением, стена из свинца — высшей истиной. Серые цепи идут. Сквозь разлетающиеся во все стороны обрывки плоти. Сквозь всплески крови. Вперед.

— «…умастил елеем голову мою! — Слова Джексона неразличимы в грохоте боя, но солдаты, не слыша, проживают их вместе с командиром. — Чаша моя преисполнена!