Влекомый всё той же необъяснимой силой, Сева проводил Шалтая до его угла и ответил на несколько стандартных вопросов (это что? это зачем? почему эта лампочка светит вот сюда?). Он уже полагал, что его долг в отношении "Тьмы веков" исполнен, но антиквар вдруг схватил его за локоть и спросил, указывая чемоданом на рыжую занавеску:

– -А там что?

Сева отодвинул материю – за ней обнаружилась дверь из толстого стекла, полустертые буквы на которой силились сообщить:

П . ЖАР . . Й ВЫХ . .

Антиквар подергал за скобу, и с другой стороны ему радостно отозвался железный звон цепи.

– -Вот видите,-сказал Сева.-В нашей стране не бывает ничего более капитально запертого, чем дверь аварийного выхода.

Чикильдеев говорил со знанием дела, он немало повидал запущенных закоулков в Доме Искусства. Была ли его вина в том, что он не позволил себе такую роскошь, как досидеть до конца разборки у Спичкиса? Поэтому никакого значения не имеет, что Сева не обратил ни малейшего внимания на невразумительную казенную трафаретку, нанесенную прямо на стену возле несуразной двери: "Лестница № 8".

В этот момент где-то в глубине почти неразличимо звякнуло, словно ложечкой об стакан. Это каминные часы "Пробуждение фавна" (бронза, огневое золочение, Франция, XVIII век, 20 тысяч долларов) деликатно напомнили о скоротечности и невозвратности времени. Тут же ударило гулким викторианским боем совсем рядом, так что в животе словно затрепетала пружина. И почти сразу же весь зал "Б" наполнился звоном, скрипом и стоном. Ревматические механизмы старинных часов торопились отбить положенные четыре удара.

Сева засуетился, словно Золушка в полночь.

– -Петр Кирсанович, желаю всего… к сожалению, время… дела… Если будут вопросы, обращайтесь!

Последние слова донеслись до Шалтая от уже невидимого Чикильдеева, вбежавшего в проход между белыми стенами лучезарного города "Антик-шоу".