Сева Чикильдеев углубился в полумрак залов, последние минуты отдыхающих от публики. В полусказочной тишине картины на стенах казались еще более загадочными, чем их задумали создатели. При выходе из зала "Ц" Сева невольно отвлекся на полотно, изображавшее, как ему показалось, глазастое щупальце, плачущее квадратными слезами. В этот момент приятный баритон с бархатным оттенком киногероя произнес сзади:
– -Чья это, интересно, мазня так взволновала вас?
Баритон, разумеется, принадлежал главному куратору отдела коммерческих выставок Геннадию Александровичу Забиженскому. Седые бачки, тщательность в одежде и манера держаться могли бы любого в первый момент навести на мысль, что перед ним обрусевший английский лорд, но любовь к резонерству очень быстро снимала всякое подозрение в лордстве.
– -Так чья же мазня взволновала вас столь чрезвычайно?-повторил он, и Чикильдееву показалось, что полотно, когда к нему наклонилась великолепная голова Геннадия Александровича, затрепетало, словно распятая на столе вивисектора лягушка.
– -А! Это же Бальзамов. "Антропоморфия № 9". Что ж, выбор неплох. Открывая экспозицию, я, как сейчас помню, сказал: "Автор – талант! И пытаться это скрыть было бы ребячеством или малодушием!" Да-с! Удивительный дегенерат этот Бальзамов, доложу вам. Под стать своим картинам.
– -Геннадий Александрович, такие оценки… будучи работником Дома…
– -Милейший Всеволод Тимофеевич, разве я еще не сообщал вам, что ненавижу искусство?
– -А зачем же вы… работаете, собственно…