Ее толстое лицо с заплывшими щелками глаз было багровым, как от ожога.

Я аккуратно вставил микрофон в держатель, развернулся всем корпусом к Линючке и проникновенно спросил:

— Позвольте узнать, в чем суть ваших претензий, Гузель Валеевна?

— Я те дам «с-суть»! — брызнула на меня слюной Линючка. — Че, решил клоуном заделаться? Дома будешь обезьянничать, а здесь ты должен работать! Понятно?

— Но я всего-навсего поддерживаю свой моральный дух и повышаю эмоциональный тонус пассажиров, — развел я руками. — Разве вы не помните пункт номер три-а инструкции? А ведь там говорится: «На дежурного по эскалатору воздействуют опасные и вредные производственные факторы, как-то: подвижные части эскалатора, повышенное значение напряжения в электросети, монотонность труда, эмоциональные перегрузки»...

Мысленно я добавил: «а также непосредственные начальники в вашем лице, гражданка Линючева».

Но Линючка не слушала меня.

— А ну, вылазь отсюдова! — дернула она меня за рукав форменной тужурки своими ярко-красными коготками. — Немедленно очисть рабочее место, щенок! Я тебя снимаю со смены! И учти: премии в этом месяце тебе не видать, как своих пять пальцев!

— Ха, — сказал вяло я. — Испугали... Еще классики учили, что не в деньгах счастье, многоуважаемая Гузель Валеевна.

— Ах ты, хам! — колыхнула своими мощными грудями дежурная по станции. — Ты еще и огрызаешься?! Ну все, мое терпение лопнуло, Ардалин! Немедленно отправляйся к Струкалову с объяснительной в отношении своего гнусного поведения!

Я прикинул ближайшую перспективу. Она была, прямо скажем, невеселой. В моем послужном списке уже имелось три дисциплинарных взыскания (два — за опоздание на работу и одно — за чтение художественной литературы на рабочем месте), так что разговор с начальником станции Струкаловым, мужчиной командно-административного типа, при появлении которого весь персонал замирал на полувздохе и вытягивался в струнку, ничего хорошего не предвещал. Избиение младенцев это было бы, а не разговор.