"Профессионал, - неприязненно подумал Каукалов, - явно из бывших... Раньше было ничего, а сейчас выгнали с работы. Либо держат на работе, но денег не платят. На вопросы, г-гад, не отвечает... Ну, погоди, посмотрим, что с тобою будет через десять минут..." Он глянул на часы - старенький, купленный ещё в школе "ориент-колледж". Было без четверти одиннадцать. Аронов, словно почувствовав, что приятель смотрит на часы, спросил, не оборачиваясь:

- Сколько там настукало?

- Десять сорок пять.

- Если по-нашему, по-бабеманиному, то без четверти одиннадцать. - В голосе Илюшки проклюнулись скрипучие нервные нотки. Он волновался.

Впрочем, Каукалов тоже волновался, сердце у него иногда срывалось с места, устремлялось куда-то вверх, мешало дышать, в ушах возникал звон, и он отчаянно кривился лицом, морщился, стараясь избавиться от досадной слабости.

В голове сам по себе, рождаясь буквально из ничего, возникал вопрос: "Может, не надо?" Каукалов, злясь, давил в себе это противненькое "может..." и крепко сжимал одну руку в кулак. Другую руку он держал в кармане, там, где находилась леска, боялся, что леска запутается, петли слипнутся, и тогда все сорвется...

Улицы за пределами Садового кольца были пустынны и темны, совершенно безжизненны, такое впечатление, что Каукалов с Ароновым ехали уже не по Москве, а совсем по иному городу, у которого половина жителей вымерла, дома опустели, а власти отчаянно экономили на электричестве. Настроение у Каукалова сделалось ещё более угрюмым и злым. Он с ненавистью глянул на темную морщинистую шею шофера, плотно сцепил зубы. Покосился в боковое стекло машины - справа проплыл тускло освещенный Дом Российской армии, по-старому - Дом армии Советской...

Когда они свернули