- Ладно. Выхода у меня нет.

- Вот именно, нету. - Старик хмыкнул, сощурился недобро, затем, постукивая пальцем по железу, обошел машину кругом, похмыкал что-то про себя и вытащил из шелкового спортивного костюма пачку долларов. Все купюры в пачке были сотенного достоинства. Новенькие - казалось, они ещё краской пахнут. Старик Арнаутов ударил пачкой о руку, будто веером и, тщательно слюнявя каждую бумажку, отсчитал три тысячи, протянул Каукалову: - Держи, орел!

Тот молча кивнул, не считая, сунул деньги в карман.

- И будь здоров! - Арнаутов протянул руку Каукалову. - Не кашляй, следи за температурой тела. Чтоб не падала. - Он снова засмеялся.

Рука у него была жесткая, крепкая, молодая - Каукалов не подозревал, что у старика может быть такое крепкое пожатие.

- Пошли! - Каукалов подтолкнул напарника к выходу, - нам только бы до метро добраться, а там мы, считай, дома.

- Постой-ка, - произнес тем временем старик Арнаутов, безразлично глядя куда-то в сторону, в темень ржавых боксов. Он беззвучно притворил дверь гаража и ловко, будто фокусник, защелкнул сложный замок, который без некоторых мудреных манипуляций ни за что не закроешь, когда Каукалов остановился, поманил его пальцем: - Подь-ка сюда!

Каукалов подошел.

- Ты, братец мой Иванушка, не обижайся, что я тебе столько заплатил, - сказал старик Арнаутов, - а заплатил я тебе много. Другие заплатили бы в два с половиной раза меньше, - это первое. Второе. Это я сделал только ради тебя. Третье. На будущее... Промышлять старайся не "жигулями", а бери иномарки. За иномарку получишь больше. И четвертое. Саньке моему не звони. Понял?

Не сразу дошло до Каукалова, что старик о внуке своем говорил. А ведь Санька - армейский корешок, закадычный друг по первому году службы, хлебнули они тогда много - в основном горького, сладкое им не всегда даже к чаю перепадало, - их, двух москвичей, неизменно хотели унизить, придавить, называли "столичными лохами", посылали чистить гальюны, а потом, когда дед вызволил Саньку из армии и увез в Москву, Каукалову жить стало ещё хуже.