Мама обругала меня соглядатаем и наушником, помянула недобрым словом папочкину дурную наследственность, сняла для меня отдельную квартиру и предложила не показываться ей на глаза. Вот и вся предыстория.

Софья Романовна, наигравшись собачонкой, соизволила вспомнить и обо мне:

— Заскучали? Или ревнуете?

— Да ни боже мой, — сказал я.

— А вы знаете, что весьма похожи на юного Пола Маккартни?

Я скромно потупился:

— У нас даже имена почти одинаковые.

— Занятно… И как же в таком случае вас зовут, прекрасное дитя?

— Полем, мадемуазель.

— Полем? Вы случайно не француз, Поль? — Мое «мадемуазель» ей определенно понравилось.

— Oui. Mais entre nous soit dit — trers peu

— Tres peu? Как мило, — рассмеялась Софья, пытаясь скрыть озадаченность.

Похоже, с французским у нее были нелады. Как, впрочем, и у меня. Десяток заученных броских фраз — вот все, чем я могу щегольнуть при случае.

— Хорошо, Поль, — сказала она, — я беру вас. Вместе с песиком, разумеется. На… на неделю, скажем. Если вы мне подойдете, оставлю. Завтра, в девять часов, прибудете по адресу…— Она назвала адрес. — Не опаздывайте, Поль! До встречи, Жерар!

Отрапортовав Сулейману, что внедрение прошло успешно, и получив в виде поощрения сакраментальное: «Аи, маладэц, Павлинчик! Люблю тебя, как сына! На, скушай халву», я отправился домой. Вздремнуть после невольного ночного бдения. Если, конечно, удастся. Потому что молодожены вполне уже могли проснуться и сызнова заняться деланием любви. Со свежими силами.

Бес заявил, что ему по пути, и, как я ни ворчал, побежал следом.

Халва оказалась бесподобной. Ни в самом дорогом магазине, ни даже на базаре такой не купишь. Впрочем, у шефа имеются собственные, свято оберегаемые, каналы во все части света. Рассказывают о неких настырных личностях, которые о каналах этих пронюхали и попытались впрячь нашего ифрита