— Баб, когда беременную меня выгнали из дома, без сменки и копейки, что оставалось? Только наложить на себя руки, а значит — убить сына! Мне некуда было идти, кроме как на погибель. Вы все о том знали, а потому поминали.

Выжить не было шансов, никто даже не пытался вернуть, удержать — наоборот, подталкивали. Разве не так?

— Твоя правда, — согласилась бабка.

— Вот только Богу это стало не по душе, и я уцелела.

И рассказала бабке всю правду о ребенке и о себе.

— Таких, как я, много, полный притон, а сколько на улице промышляют блядством — не счесть. Даже замужние этим подрабатывают. Всем хочется выжить. Уж поверь, ребенок там будет жить хорошо. Да, с чужими бабой и мужиком. Но он будет жить, не зная, что они ему чужие! А разве лучше, когда родные дед с бабкой прокляли его неродившегося? Иль меньший грех — пихнуть в петлю нас обоих? В чем я виновата? В том, что полюбила и поверила? Тогда я не была потаскухой! Одного знала, ему отдалась девчонкой! Кто гарантирован от такого? За что возненавидели? Ведь ребенок не только Сережкин, а и мой! Теперь его нет у нас! И снова плохо, потому что сучкой стала. Им лучше было бы похоронить меня? Ну и это от Господа! Ему решать, кому сколько жить!

— Твоя правда! — прижалась бабка к плечу.

— Вот так и получилось, что судьба всех на свое место поставила.

Рассказала, что случилось с отцом и матерью.

Бабка плакала.

— Давай помолимся за них, — предложила Лельке тихо, добавив: — Мертвого и больную прощать надо…

…Горели две свечи. Женщины молились долго, не вставая с колен. Лишь на рассвете девка помогла бабке подняться и сказала, что похороны отца она берет на себя. Так и сделала. Чтоб лишний раз не расстраивать бабку, домой покойного не привезли, хоронили прямо из морга.

Мать в этом не участвовала. Врачи психиатрической больницы сказали, что ее состояние крайне тяжелое.