Она врывалась в ее дом веселым смехом улицы, обрывками песен, первой робкой капелью. И Лелька, вглядываясь в лица прохожих, невольно завидовала им.

«Во хохочут, козлы! Аж дом трясется. С чего это заливаются средь дня?»

Вспомнила невольно, что жизнь в борделе оживала ночью. Днем все спали. Так-то вот и пролетели пять лет. В попойках, в похмелье, в пропотевшей постели, где ласкала липких чужих мужиков, называла их так тепло, щебетала ласковые слова, за это ей щедро платили. Не скупилась Лелька и на любовные клятвы. Все равно утром ни единого слова вспомнить не могла. Не запоминала лиц хахалей, да и зачем? В памяти берегут лишь лица и имена любимых. Временным кобелям не место в ней. Да и кто верил в слова? Лишь безусые юнцы. Но и те, коротко вспыхнув, быстро отгорали, Поняв свою оплошку очень скоро. Познав женщину, желторотые юнцы становились мужчинами и уже стыдились говорить о любви; вместе с невинностью теряли наивность и красивую сказку о самом лучшем и чистом чувстве, переставали верить в существование искренней любви, сочтя все разговоры о ней глупой фантазией больных на голову людей.

Лелька, видя эти перемены, мрачнела, замыкалась в себе. Да и она лукавила, научилась врать, играть в любовь, изображать радость при встрече с каким-либо щедрым клиентом. Они сами приучили ее к тому. «Лелька, лапушка, ну хоть соври, что любишь. Сбреши в душу! Я ж тебе не то ручки, транду озолочу, долларами засыплю. Ну что тебе стоит? А мне — радость! Хоть на миг поверю, будто не вовсе я говно и кому-то, пусть лысый и вонючий, дорог и взаправду нужен! Мне после того даже гады друзьями покажутся, а завтрашний день — подарком!» — просил пожилой мужик, и Лелька постепенно входила в роль. Трудно было лишь поначалу говорить сокровенные слова вовсе не любимому лишь из жалости, за баксы.