Он не знал, сколько времени провел в колодце. Вполне достаточно, чтобы от ледяной воды онемели ноги. Вполне достаточно, чтобы пальцы устали впиваться в скользкие стены. Вдалеке послышался заунывный вой гончих, от которого сердце в груди забилось быстрее.

Он закрыл глаза и приказал пальцам держаться за стены, а сердцу биться медленнее.

Здесь Они меня не учуют. Они не смогут учуять запах в воде. Меня здесь не найдут.

От мертвенного прикосновения воды онемело все тело. Он еще сильнее впился пальцами в стены и посмотрел в чистое ночное небо. Вздохнул устало. Сколько часов он провел в колодце? Счет времени был давно потерян… Вой собак, потерявших след, постепенно стих.

Оставь меня в покое. Разве я мало страдал?

Он молился, чтобы Они вернулись туда, откуда пришли, но надежда покинула его молитву. Бог внемлет тем, у кого есть душа, а он свою утратил больше тысячи лет назад… Сжало горло, защемило сердце. Значит, Они подошли к клетке. Он потянулся через воду к карману, достал два старых ржавых гвоздя и крепко сжал в руке. Только бы не закричать. Любой ценой сдержать крик.

Где-то далеко, в маленькой круглой комнатке из серого камня, покрытого мягким, словно лисий мех мохом, в клетке из тонких, как волоски, прутьев неистово метался голубь. Крылья бились о стенки клетки, когти впивались в тонкую жердочку в поисках опоры. Он метался не в попытке вырваться на волю — в темнице не было двери; он метался от ужаса. Его терзал самый худший страх — страх без надежды на избавление. Бессмертное сердце птицы билось все быстрей, словно готово было вырваться из груди.