- Хозяева! - закричал я. - Есть кто живой?

Никто кроме коровы не отозвался. Она опять жалобно и призывно замычала. Я поднялся по резному крыльцу и толкнул дверь, которая без скрипа открылась.

- Есть здесь кто-нибудь? - позвал я в темноту сеней.

- А-а-а-а-а... - послышался, стон из глубины дома. Голос был женский, слабый.

Обнадеженный тем, что своим явлением никого не испугаю, я прошел через просторные сени в горницу, слабо освещенную небольшими зашторенными марлевыми занавесками окнами. На лавке у стены ничком лежала женщина.

- Можно, хозяюшка? - спросил я, пытаясь в полутьме рассмотреть, что с ней случилось.

Женщина, не поднимая головы, застонала, и хриплым голосом попросила:

- Мил-человек, водицы подай испить. Там в сенях кадка и ковш.

Я вышел в сени, нашел кадку и, зачерпнув воду берестяным ковшиком, вернулся в комнату.

- Подай, будь добр, - попросила больная, не поворачиваясь и не поднимая головы. - В спину, будь она проклята, лихоманка вступила.

Чтобы она смогла напиться, пришлось приподнять ей голову. Женщина жадно, с присвистом, выцедила воду, попробовал пошевелиться, не смогла и опять застонала.

- Давно вы так? - сочувственно, спросил я.

- Второй день лежу, думала, конец мой пришел, - ответила она и попросила: - Ты, добрый человек, сходил бы, скотину напоил, а то, поди, совсем извелась.

Выслушав инструкции, я собрался уйти, когда хозяйка опять попросила:

- Подай еще водицы.

Пришлось напоить ее в другой раз. Теперь она тянула воду с наслаждением, хотя и поспешно, волнуясь за скотину. Оставив хозяйку, я обошел подворье, натаскал воды корове, свиньям, наполнил поилку курам, и вернулся в дом.