Но тут я вспомнил, что задание на командировку было написано до того невнятно, таким ужасным почерком, что я ведь до сих пор не знаю, зачем я вообще приехал в Энск. Точнее, я-то знаю — полазить по магазинам и вообще вкусить от древа удовольствий; и разве что вечером, если останутся силы, порасшифровывать командировочное задание.

На худой конец и отчет о командировке можно написать неразборчиво, а вкушать от древа можно и среди психов. Вон Любаша: от одних ямочек прорва удовольствий, я уже не говорю о выпуклостях.

Ну ладно, решил я, Бубякины так Бубякины, и стал натягивать штаны.

Бубякин мне был смутно знаком. Наверное, по свадьбе.

— Кто там? — спросили из кухни.

— Да Любка пришла со своим пассием!

— С которым пассием?

— Ну, со вчерашним, с магнитофоном который! — пояснил Бубякин.

Меня это несколько покоробило. Во-первых, пассия, насколько я понимаю, женского рода. А во-вторых, большая буква тут принадлежала уже не мне: я был просто Любкиным пассием и, чтобы не путать меня с другими пассиями, мне привесили ярлычок «с магнитофоном». Дался же им этот магнитофон, в самом деле!

В общем, я затаил на Бубякина некоторую обиду и решил, что первым подраскрою скобки именно ему. Но Бубякин меня разочаровал: уж больно простой случай. Его серванты сияли хрусталем, а ковры лежали и висели даже в прихожей. Его книжные шкафы были забиты новенькими книгами, а на соседних полках сверкали наклейками бутылки: зарубежная классика (ром, бренди), полное собрание русской водки (а это еще та, по два восемьдесят семь, гордо сказал Бубякин), и ликеры, и коньяки, и сухие…

Кое-чем меня Бубякин все же удивил: например, коллекцией вырезок из «Крокодила». Все до единой карикатуры были про мещан. «Вот же зажрались, сволочи!» — говорил он осуждающе.