Но что было утром… Что было утром! Во рту у меня не то что эскадрон ночевал, целая конармия оставила там свои лепешки. В брюхе что-то свирепо ворочалось, а голова грозила взорваться и разбрызгать мозги по обоям. Ноги после вчерашней пробежки отчаянно ныли, мочевой пузырь был переполнен, и вдобавок я не мог шевельнуться, так как наполовину был придавлен Любовью, а она была женщиной не из мелких!

И я подумал, что все опять было не так, что она вовсе не с большой буквы, а может быть, даже и в кавычках. Еще одна грустная мысль посетила меня в тот момент — что с большой буквы у меня только имя, отчество и фамилия, да и то в этом нет никакой моей заслуги. И с этой грустной мыслью я забылся.

Очнувшись в очередной раз, я собрал все свои силы и, держась одной рукой за стенку, а другой за голову, чтобы она ненароком не отпала, разгребая плечом сохнущие простыни, добрался до туалета.

Любаша возилась у плиты.

— Ну ты и спать! — сказала она. — Дело к вечеру уже. Обедать будешь?

— М-м-м-м-м! — сказал я.

— Ясно. Чаечку, значит?

— Ы-м-м-м! — сказал я.

— Давай пей. А то уже одеваться пора.

— ? — сказал я.

— Мы же к Бубякиным идем. Забыл, что ли? У них почти что новоселье.

— А я-то тут при чем?

— Так они же нас приглашали!

Так. Уже — нас. Очень мило.

— Постой. Как это… Так свадьба… Как же это…

— Господи! — сказала Любаша. — Свадьба! Мы вчера слегка заскучали, а тут ты, да еще и с магнитофоном. Ты был просто прелесть вчера!

И она щедро улыбнулась мне всеми своими ямочками.

— А при чем тут магнитофон? — тупо спросил я.

— Боже мой! До чего же утренние мужики отличаются от вечерних! — слегка раздражаясь, заметила Любаша. Я хотел было вставить, что, мол, не больше, чем вечерние бабы от утренних, но не успел: Любаша подбоченилась, уперев руку с полотенцем в скульптурное свое бедро, и заговорила: