Лес уже кончился, проносились кое-как распаханные поля, покосившиеся ветхие домики. До Мосгарда было совсем близко.
Шут посмотрел на папку в своих руках. Князь явно не спешил ее забирать... Князю все равно. А значит, бояться уже поздно.
- Ну хорошо, - буркнул шут. - Допустим, граф Дойченхеймский слишком много тратил на себя, недоплачивал налоги... Но это! - шут ткнул в окошко. - Разве это лучше для империи? Барон выжимает все до последнего гроша, но что от этого толку, если он уже разорил своих людей так, что и выжимать-то нечего?!
Князь зевнул и закрыл глаза, предоставив шуту яростно сверкать глазами.
Когда Князь Любви миновал крепостные ворота Мосгарда, стоял полдень. В свете дня город был ужасен. Покосившиеся домишки, обшарпанные дома, щербатая мостовая, на которой даже тяжелую карету Князя затрясло, как утлое корытце в шторм. Даже прибитые к каждому дому щиты с изречениями великого и мудрейшего Иоанна Стальной Руки покрыл налет грязи, а от позолоченных букв остались лишь пустые канавки...
На этот раз первым из кареты выскочил шут - как ошпаренная крыса из-под плиты. Закрутился, глядя на пустеющую площадь, на лейтенанта черных гвардейцев, пинками разгоняющего застывших, как солевые столбы, стражников...
Стиснул зубы и поплелся за Князем Любви и его дьявольскими суками Лаской и Нежностью.
Барон, его костлявая жена и три худых и сутулых дочери сидели за обеденным столом, окруженные гвардейцами в черном.
Тощий, как смерть, барон, с длинной и тонкой козлиной бородкой, гордо посмотрел на Князя, потом на грубо сколоченный стол перед собой. В глиняных мисках, больше подошедших бы простолюдину, был серый хлеб, молоко, несколько яиц... А в центре стола - тощая, будто подохшая от голода, а не от топора мясника, индейка. Все. Больше ничего, если не считать простых тарелок и вилок - даже не серебряных, простых железных.