Повеяло жильем - печным дымом, свежим навозом, горьким запахом высоких бордово-розовых цветов, что поздней осенью распускаются перед каждыми воротами. Последними зацветают и первыми пробиваются из-под снега. Понюхаешь - и во рту становится горько, а в груди - легко и просторно, словно юркнул туда живой холодный ветерок. В родных местах Жалены их незатейливо кликали горьчцами.

Впритык к озерному берегу, вестимо, домов не ставят - как есть слижет по весне шкодливый паводок, да и в урочное время года земля не шибко завидная - горки да буераки, пески да глины, поля не вспашешь, скотину не выкормишь, даже погребом добрым не обзавестись - со дна ямины тут же вода проступает, а то и ключом бьет. Вот и разделяют Крыло и Ухвалу две версты лесом, да каким - дремучим, нехоженым. У каждого рыболова своя тропка к берегу, свое местечко заповедное; от чужого глаза прячется в камышах просмоленная лодчонка, для надежности - с вынутыми и отдельно схороненными веслами. И хотя все давным давно знают, кто, где, как, что и на что ловит, но виду не подают, и, на чистой воде встретившись, даже не здороваются: а ну как подумает Водяной, что вместе пришли, и разделит положенный улов на двоих? Только мальчишки с крыгами и топтухами сообща затоки баламутят, мелочь для уток промышляют.

Зато уж потом, как сдадут бабам улов и соберутся вечерком на посиделки, такие байки травить начнут - только держись! И как только лодка не перевернулась, как хвостом ее не перешиб сомище семипудовый, на леску о трех волосьях клюнувший, да, экая досада, в единой ладони от борта сорвавшийся!

Миновали последний перелесок, и селение легло перед ними, как на ладони: две-три дюжины дворов с единственной вымощенной досками улицей, к которой петляющими змейками сбегались узкие тропки от хатенок.

Жалена уверенно повела вдоль заборов, дощатых и плетеных, перевитых жилами сухого вьюнка с черными коробочками семян.