И застрял я в непонятной келье, где ни опохмелиться, ни девке подмигнуть, ни припомнить даже, что привиделось, а что на самом деле стряслось.

Совсем те, нижние, угорели: друг на дружку карабкаются. Взобраться сюда затеяли -- ум им отшибло. Им, превращенным, не столько кровинушки хочется, сколько неуязвимость мою расколоть. Пищат они, бесятся, на людей клыком щелкают и сами не понимают, отчего бесятся. Или понимают, но себе не признаются. Поди признайся, что ты оборотень. Куда там! мы и в меньшем не сознаемся ни перед другом, ни перед Богом. Согласиться с ближним, что дважды два четыре, для нас хуже оскорбления.

Необычайно цепкие твари. Скалолазы. И не облом им из-за меня так стараться? Затворю-ка я окно… Обучились вертикальному перемещению, на беду мою. В нынешние времена высота -- не помеха. Любое пресмыкающееся на любую высоту заползет и любого ужалит. Или, например, возьмет лицензию, крылья отрастит, назовет себя птицей нового типа…

Превратившиеся. В том-то и дело, что выяснилось: не подвержен я модным мутациям. Иммунитет. Не у меня одного, конечно, только где они, другие? Где эти лобастые гуманисты, высокородные благородия? Нет их среди живущих. А кто остался, кто решил и посмел стать Отшельником, тот ныне за тридевять земель, под светилами иного спектра, куда таким как я путь заказан.

Прервусь. Кажется, визитеры ко мне. Что ж, от судьбы не отмажешься…

Хватит в стекла ломиться, гробовщики, сейчас открою!

Дела! Черт, дела! Явился крутой хмырь крылатый, морда вислая, не то бычачья, не то медвежья. Смахнул со стены воющую нечисть, как жалких тараканов, и впустил в мою обитель какого-то козлебарана в очках. Блеет он божественно, бородищей приветливо трясет, строит глазки как озабоченный гей. Наказал хмырь браться за работу да всячески содействовать исканиям козлебарана. Я послушно кивал, в знак признательности за продление дней моих, и думал, как бы половчей от работы отлынуть. Чего ради потеть?