Перед глазами ― пустота. Нет-нет, на самом деле кругом множество предметов, назначение которых, впрочем, не понять, и белые стены, и в комнате, быть может, горит свет… Но ничего этого не видно. Она ― слепа. Слепа и неподвижна, как доисторическая мумия. Конечно, сердце еще бьется, кровь бежит по телу, она по-прежнему жива ― пока, но…

До чего нелепо и мучительно лежать вот так ― оцепенев, сосредоточившись лишь на себе, непроизвольно отмечая всякий раз: «День ― вечер ― ночь… вот, кажется, и сутки миновали», и с нечеловеческим, недопустимым равнодушием подсчитывать затем: «А до конца осталось… мало, ну, еще чуть-чуть, еще немного, а потом-то ― все…»

Ей было доступно то, от чего другие бы с испугом отвернулись. Она могла шутить, смеяться и говорить о том, что для живущих обозначено понятием «Ничто», как люди говорят обычно о своих мелких бытовых невзгодах. Ее чувства, иссушенные первоначальным страхом умереть, в конце концов как будто бы отъединились от нее, давно уже существовали сами по себе.

Она сообщала: «Я и сегодня все еще живу», но слова эти звучали так, точно она невольно сожалела: «Что-то я не выспалась сегодня…» Ее единственной отрадой сделались воспоминания. Она отдавалась им ― с отчаянной, эгоистичной страстью, с пылом стареющей любовницы, целиком отключаясь от нынешнего существования. Какой-то постоянный полусон, где не осталось места для реальности… Верней сказать, эта реальность и была тем самым зыбким полусном…

А потом появился Лот… Так назвался ее собеседник, который, в сущности, стал новой нянькой: день-деньской ухаживал за ней, и развлекал, и утешал…

Она поначалу почти не обращала на него внимания ― ну, и что с того, что он все время рядом, суетится, пробует помочь?! ― ведь он никак, никоим образом не связан был с ее воспоминаниями!