— А девку помните? Махонькую? — его пьяный товарищ с трудом ворочал языком, но эмоции переполняли, — шипела, визжала.

— А бабу голую? Красива была как зараза. Волосы черные как шелк, а сиськи…

— Да, — сухо вклинился в разговор самый трезвый, плотный крепыш с обритой головой, — лежала. А потом открыла глаза и бросилась, пока ты, открыв рот, стоял и пялился. Скажи спасибо Мариусу, что не терял головы.

Рыжеусый пожал плечами. Он не считал себя героем. В глубине души испытывал не меньшее отвращение, и временами страшно становилось еще как. Если бы не долг, и ноги его на той горе не было.

— Святые бы ее клычищ испугались, страшилище. Нелюди, одно.

Повисло молчание. Некоторые давились вином и глушили им звучащие в голове голоса, упорно, кружка за кружкой. Кошмары, которые преследовали каждую ночь, не померкнут и через годы. Но совесть будет чиста, не запятнана кровью человеческой, проливаемой по вине их безделья. Каждый знал, так нужно.

Мариус добавил:

— А прав я был, память то крепкая. Бабу ту еще лет пятнадцать назад впервые повстречал. Может и поболе. Мы дом тогда жгли и ребенка случайно спалили. Знаю точно, она погань привадила. Все упыри проклятые за ней пришли. Одно слово, ведьма. А дети едва подросли прочь из матушкиного дома поразлетелись.

— Не…яблочки от яблоньки. Всех пожечь.

— Неча, хватит с нас. Свое дело сделали.

Розовощекий и круглолицый толстяк, тот самый, что нашел гнездо и выследил ведьму, промолчал. Он бы всех под корень. Чтобы и семени не осталось.

— Твоя правда. Мне одно интересно, кто монеты давал? И где те деньги спрятаны?

— А не нашли?

— Нет, все перерыли. Золота не нашли.

— А бабу потрясли, ведьму?