— Сам видишь. Она же младенец. Глина, из которой может получиться кто угодно, а ты ломаешь и озлобляешь.

— Поговорим потом, — отрезал Мэрис.

Жара не спадала, но меня опять начало знобить. Я перевела взгляд на столешницу. Две жирные мухи апатично ползали по ней. Разводы от влажной тряпки, которой хозяйка протерла стол, уже высохли, и он снова нагрелся до отвратительной температуры. В воздухе воняло кислым вином, потом, пылью. Толстые полосы света как ленивые змеи вились по полу. Хозяйка бесконечно натирала стаканы, и от нее по-прежнему несло липким страхом.

— Знаешь, чего-то она совсем прозрачная стала, — Лакааон с тревогой смотрел на меня.

Мэрис не церемонился. Грубо поставил на ноги и заставил идти вперед. Едва переставляя ноги, как те мухи, что ползали по столу, я поплелась за Лакааоном к двери. Мы вышли на улицу, и пошли куда-то по теневой стороне. Кружилась голова, клонило в сон. По сторонам смотреть не хотелось, только на дорогу, которая тянула к себе в пыль. Ближе, ближе.

17 глава

Мэрис смотрел на нее. Жалкое зрелище. Он видел такое много раз и никогда не испытывал сострадания. Сам когда-то прошел через подобное. Некоторые моменты память хранит всю жизнь, но разве является это поводом для поблажки, кого бы то ни было? Он не считал себя жестоким, возможно жестким. Лакааон вряд ли поймет. Рожденный сташи он всегда имел то, что пришлось приобретать годами трансформации, таким как Мэрис. Сочувствие не дает ничего хорошего. Расслабляет, дарует ложное ощущение сопричастности и протянутой руки. Помощи не будет. Перерождение, самый болезненный опыт, лишь первый шаг. Биться и доказывать себе и окружающим, что регресс подавлен, придется всегда. Даже когда они и не ждут 'подвига'.