Я посмотрела на него с ненавистью. Так значит. Отец и мать не считали глупой, а он приравнивает к ставшим. Хорошо. Пусть. Взяла бокал и сделала очень маленький глоток жидкости. Дрожь омерзения. Ничего хуже в жизни не пробовала.

— Что это?

— Вода.

Лакааон смотрел так заинтересованно, что я скривилась.

— Мерзость.

— Всегда любил наблюдать процесс, — произнес он. Мэрис снова ткнул в меня пальцем. У него отвратительные манеры.

— Она то, что называют регрессом.

Не знаю, что значили его слова, но наверняка нечто оскорбительное. Даже если так, какая разница? Выжить важнее. Я взяла кусок мяса и засунула в рот.

Через полчаса вышла на улицу, и едва завернула за угол, как стошнило. Горечь и сухость во рту стали почти привычными. Жажда мучила просто невыносимо. Прополоскав рот водой из ведра, что стояло неподалеку от дома, на крышке колодца, я вернулась за стол.

— Дело привычки, — успокаивающе произнес Лакааон. Он знал гораздо больше, чем должен бы. Мэрис мрачно посмотрел в мою сторону и хмыкнул.

— Тебе придется есть. Иначе не выживешь. Рано или поздно желудок примет еду. А до тех пор будет рвать.

Я молча пожала плечами. Знобило. Вскоре затрясло так, что зубы стали выбивать дробь. Потом дрожь утихла, и стало жарко, словно лежала на камнях под солнцем, а потом опять холодно. Я старалась ни к чему не прикасаться, чтобы боль пульсировала на одной границе и не менялась. Хотелось покоя. В обычно чистое ровное сознание лезли странные образы, мысли. Все выводило из себя. Нет ничего хуже непонимания. Раньше жизнь протекала просто, понятно, ясно. Теперь нет. Если мать всегда жила со всем этим, ужасно быть человеком. Никакая душа не стоит подобных мук.

— Пора идти.

Мужчины встали. Я подняла голову и посмотрела на них.

— Дай ей немного времени, друг. Ты слишком жесток.

— Потому то мы в паре, Лакааон. А время не даст ничего. Сейчас рано говорить о понимании. Одни воспоминания вытесняются другими, значимость старых снижается, но не меняет сути происходящего. При ней мне не хотелось бы говорить о важных вещах.