— Чего?

— Как можно не испытывая сочувствия, сделать что-то доброе из жалости?

— Зачем мы говорим об этом? Просто невыносимо стало слушать ее нытье. Я решила, что роженица страдает не только телом, поэтому так безумно и ведет себя. Когда-то давно дом матери сожгли. Отец спрятал меня на время пожара, а позже вернул ей. Мы должны были уйти, оставить знакомые места, а это каждый раз становилось испытанием для нее. Снова придется где-то начинать заново. Помню, ночью на привале она качала меня и плакала. Но почему, не знаю. О чем думала тогда? О том, что я едва не сгорела, или что снова лишила возможности жить спокойно? Мать принимала свою ношу, но не любила и не скрывала этого.

Мэрис нахмурился.

— Так не бывает, Сташи. Если бы не любила, вряд ли бы плакала.

— Бывает, — возразила девушка, — Никогда ни мне, ни отцу она не говорила таких слов. Всегда была отстранена и напряжена, когда общалась со мной. Я ощущала, как меняется ее дыхание и биение сердца. С братом и сестрой мама разговаривала иначе. Разрешишь посмотреть на младенца?

Охотник кивнул. Хотя и не понял, зачем это ей. Впрочем, причин для запрета у него не тоже не нашлось.

21 глава

Гробик стоял на столе. Он оказался маленьким. Нет. Крошечным.

Сташи смотрела, не отрываясь. Всю жизнь она считала ящик убежищем, местом покоя и силы. А теперь столкнулась с совсем иным пониманием. Человеческим. Для них гроб являлся последним пристанищем, средоточием скорби, слез. Горя. Никогда раньше ей не приходилось задумываться об этом. Странно осознавать, что грубо сколоченные доски могут стать ловушкой для любого: как смертного, так и бессмертного.

Младенец был не больше кошки. Его тельце запеленали в тряпицу, но крошечное личико не закрыли. Черты заострились и мало напоминали младенческие. Скорее старый карлик с восковой, тонкой кожей.